Армен Саркисов (Москва): Из цикла «Приёмный покой»

В Ереване вышел в свет третий номер журнала «Литературная Армения» за 2016 год, в котором опубликованы три рассказа московского писателя Армена Саркисова из цикла «Приёмный покой».
Представляем вниманию наших читателей авторскую версию этих произведений.

ТЕРЕМОК

В больнице, как в поезде, – с кем только судьба не сведёт!
Довелось мне однажды делить палату с районным зоотехником Завеном, армянином, который родился в наших местах и прикипел к ним.
Третьим батюшку поместили: объезжал свою епархию новый епископ, да прихворнул в дороге.
По утрам мы на анализы и всякие процедуры расходились. Ну а уж вечера коротали вместе, за чаем.
Батюшка, как и положено по чину, держался с достоинством, но был доброхотным, говорил с нами всегда на равных, в наши немудрёные рассуждения вслушивался. Обмолвился ненароком, что обращаться к нему следует не так, как мы когда-то подхватили и привыкли, а по церковному обряду, то есть «ваше преосвященство» или, если попроще, – «владыко».
Не знаю, как Завен, а я со священником впервые рядышком сидел. В нашем селе церковь ещё к тридцатым годам порушили. Но и Завену, похоже, негде было поднатореть, и как мы ни старались, – всё на батюшку сбивались.
А батюшка, догадываюсь, нашу промашку подмечал, но виду не показывал. И уж совсем про звание забыл, когда заговорил о прихожанах, – всерьёз за дело своё переживал.
— Ослабела вера! Позабыли люди пастырское слово! Рассеялась паства! – сокрушался. – Заново народ собирать надо. Вот с этого, со слова пастырского и начну службу в здешних краях!
Ушёл в себя, призадумался.
— Одного слова маловато, пожалуй, будет, – взвесив сомненье, осторожно вставил Завен.
— Как же маловато?! – встрепенулся батюшка. – Со слова всё начинается! Издревле заведено: слово народ собирает!
— Собирает, верно, – гнул своё Завен. – Вон и колокол народ созывает. Только удержит ли? Чтобы народ удержать, сила нужна!
— А слово-то чем не сила?
— Вы же сами сказали, что забыли люди слово! Власть нужна, воля!
Батюшка на Завене взгляд задержал, внимательней в него вгляделся.
— А хотите, я вам сказку расскажу? – вдруг вспомнил Завен.
— Какую сказку?
— Про теремок!
— Кто ж эту сказку не знает! – улыбнулся батюшка.
— Сказка известная, – кивнул головой Завен. – Да вот дед мой по-своему её рассказывал. Хотите послушать?
— Что ж, – согласился батюшка и посмотрел на меня. – Охотно послушаем, правда?
А мне и самому интересно было.
И Завен стал рассказывать.

* * *

Жили-были старик со старухой. Долго и ладно жили. Но прошло время, овдовел старик. Один остался.
Дети разъехались – сыновьям, как водится, нехоженые тропы удачу сулят, дочерям достойные мужья опорой стали. Правда, звали с собой:
— Поедем, отец, с нами!
Но старик упёрся:
— Никуда не поеду! За домом приглядывать буду. А родные могилы кому поручу, на кого их оставлю?
Всё бы ничего, да опостылело жить дичком. Некому слово молвить, за стол усадить некого, – перевелись гости желанные. Крошит старик хлеб в миску с крупяной похлёбкой, а сам горько тужит: «Только моя старуха мастерица была так хаш варить, чтоб ни один волосок в него не попал!» А ведь хаша, известно, без шерстинки не бывает!
Совсем было руки опустил старик. А тут собака мимо бежала. Свистнул старик просто так, со скуки, – пёс преданно к его ногам приник.
Повеселел старик. Задрал голову, углядел в небе пару голубков, поманил:
— Слетайте ко мне во двор, вместе жить будем!
Выпросил у соседа хворого ягнёнка, – всё равно не жилец! – выходил. Славная овечка получилась!
На кизиловый побег из своего сада петуха выменял.
Тут и мышка в амбаре снова захлопотала.
А хитрый кот смекнул, что у старика ему сытно будет, – сам в дом напросился. Своего не упустит!
Вот такой теремок собрался.
Поначалу всё славно шло. Только считанное время спустя, уж и не припомнить, кто первый кому дорогу заступил. То ли кот собаке, то ли петух мышке. То ли овца вдруг возгордилась, что от неё одной прибыль в доме: и молоко для сыра, и шерсть на одеяло.
Все меж собой перецапались. Чего не поделили, и сами в толк не возьмут, но схлестнулись всерьёз: от их ора даже солнечный луч в ясный день коробило!
Совсем покой потерял старик! Просил, увещевал по-доброму, – нет на них управы! Устал совестить, да и всякому терпению есть предел. Взял в сердцах палку, разогнал всех по своим углам, порядок навёл. Каждому занятие нашёл, к делу приставил. Тут уж не до гама, – к вечерней заре поспеть бы с работой!
С той поры мир в доме воцарился. Старик, правда, палку на виду держал, – мол, живи с оглядкой! – но без надобности: не было в теремке нерадивых, перевелись ленивцы. Крепко-накрепко помнили: безделье – всякого раздора исток.
Из голубей, между прочим, славные почтари получились, – наладились старику от детей весточки доставлять. А кот-балагур мастак оказался байками всех потешить, старика сказками баюкать.

* * *

Замолчал Завен, на нас с батюшкой посмотрел. А мы молчали. Вникали.
Наконец батюшка обронил:
— Занятно!
Помолчал, озаботился.
— Так вон, стало быть, как сказка обернулась! – сказал. И опять протянул:
— Занятно!
А мне верным представилось свои суждения и поступки со сказкой сверять. Ведь на каждый случай сказка сложена и припасена. Для всякой надобности сыщется.

СКУДНЫЙ ЛЕКАРЬ

Хоронили сельского врача. Проститься с ним на больничный двор собралось всё село, от мала до велика: нет-нет, да и с ребятнёй на руках.
— У вас всех так хоронят? – шепнул я стоящей рядом медсестре.
— Как?
— Ну… всем селом, сходом…
— Да нет, – пожала она плечами.
— Видно, врач был хороший?
— А как же, хороший, – охотно согласилась она.
— Чем же хороший? – не отставал я.
— Ну… Хороший. – Она не знала, как объяснить.
— Может, умел всё лечить?
— Ну что вы! – отмахнулась медсестра. – У нас и электрокардиограмму снять – это уже в район. Да вы же сами видели!
Видел. Некогда замысленная в радости и надежде, построенная как просторная здравница-светёлка, ныне больница, даже оштукатуренная и побелённая, не могла скрыть своей обречённости, источала немощь и укор, навевала тоску. Окна левого крыла, покинутого за неимением средств на содержание и ремонт, были наглухо затворены ставнями. В правое втиснули приёмную-амбулаторию и единственную палату на две койки, то ли мужскую, то ли женскую, – видно, кому как повезёт! Была ещё одна конура на всё про всё: и лаборатория, и аптека с пустыми шкафами и полками, и санузел с проржавевшей эмалированной ванной… Всё! Как тут можно работать?!
Я и раньше был наслышан о старом враче, которого в райздраве принимали, скрепя сердце, зная заранее, что и этот его визит непременно закончится отчаяньем, скандалом, угрозами найти – пусть даже в Кремле! – справедливость и управу на нерадивых чинуш.
Его очевидные и законные претензии крыть было нечем. Сотрудники райздрава, сами пришибленные и обозлённые тем, что невозможно из тришкиного кафтана нашего здравоохранения выкроить ещё один лоскуток, чтобы залатать прорехи сельской больницы, с трудом придумывали вздорные отговорки. И однажды недалёкий тщеславец в суетной, вздорной потуге соблюсти лицо, окрестил этого врача унизительным прозвищем – «скудный лекарь». Так и не стёрлось…
— Ты съезди, – отводя глаза, говорил главный врач райздрава, получив известие о его смерти. – Мы и при жизни-то его не особо жаловали… Хоть похоронить по-человечески… Не по-людски всё как-то!..
Точно, не по-людски! Мне и самому было неловко.
— Давно он у вас? – снова шепнул я сестре.
— Лет сорок, а то и подольше, ещё до меня. Сразу после института приехал.
— И всё время один?
— А кто ж сюда по своей воле поедет! – удивилась она. – Была жена, да в город сбежала. Не приглянулось ей у нас.
— А как он жил? – всё допытывался я.
Сестра, раздосадованная моими расспросами, в сердцах отрезала наконец:
— Обыкновенно! Как люди живут!..
Она кольнула взглядом и отшагнула от меня, прикрывшись чьим-то плечом.
Вот как раз в это я не хотел верить. Ну не мог он жить обыкновенно, – как все! За долгие годы, за всю жизнь, проведённую здесь, он, конечно, приноровился к укладу и образу жизни сельчан, перенял их привычки. Смешался, но ведь не затерялся среди них! Ведь чем-то отличался, раз привлекал к себе, раз тянулись они к нему, – не иначе, как именно его совета и помощи искали.
Так чем же он заслужил по себе такую людскую память? Что умел, чем выделялся? Глубокими медицинскими познаниями? Но никогда не бывал он на наших научно-практических конференциях. И на курсах усовершенствования врачей я его не встречал. Опытом и мастерством? А где здесь набраться умелости?
Нет, не разгадать мне его жизни!
Долгое безмолвие на больничном дворе так и не было нарушено. Я тоже молчал: врача я не знал, и мои слова были бы притворны и неуместны.
Наконец гроб поместили в грузовик с откинутыми бортами, который медленно, приноравливаясь к нашему шагу, попылил за село, к кладбищу. Мы растянулись следом.
Пришли в чахлый лесок, скучились меж ветхих крестов на могилах и редких обелисков с жестяными красными звёздами, – уцелевшим в войне и умершим от старости здесь, дома, солдатам.
У вырытого накануне могильного провала на двух табуретах установили открытый гроб.
И снова застыли в молчании.
И в этой тягостной тишине вдруг вырвалось глухое:
— На колени!
Чей-то нетвёрдый голос, казалось, вопрошал и не был уверен, что его поймут и поддержат. Но все, будто ждали, – без промедления последовали призыву и, хоть вразнобой, – молодые тотчас, старики, оползая и опираясь руками о землю, – опустились на колени.
«А ведь они не на этот клич – на жизнь его отозвались!» – подумал я.
Ошеломлённый, я один удержался на ногах. Чтобы не поддаться общему порыву, прислонился к дереву.
«Так чем же он взял? – вернулось было ко мне, но я огрызнулся: – Ну чего ты нудишь?! Нашёл, чем озаботиться! Далась тебе эта обуза!»
И тут же приструнил себя: «Нет, погоди! Так просто уже не отступишься!»
В самом деле, думал я, ведь мы с ним одной сути, одной человечьей породы. Нам от рожденья одни задатки даны. Так мимо чего я-то в себе прошёл? Чего мне недостаёт, чтобы понять другую судьбу, – его, может, и впрямь незатейливую жизнь?
Я незаметно огляделся. Распогодилось. Небо отволокло за горизонт набитые под завязку грязные мешки низких ненастных облаков, ополоснулось ясным светом припекающего солнца, разголубилось безмятежным простором. Никак, в лучшем своём наряде собралось увáжить и проводить старого врача.
«Да нет! – вдруг всплеснулось во мне, – не проститься, а принять, широко отвориться, распахнуться ему навстречу!»
Вот и думай теперь, как жить, чтобы привечала вечность!

ДУРА

В больнице давно притерпелись к хроническому некомплекту медперсонала. Уже и сёстры не ворчали, что их вечно выдёргивают из закреплённых за ними палат на внеочередные дежурства в те отделения, где рук не хватало.
А она даже обрадовалась, что наступил её черёд выходить в ночь по приёмному отделению, которое по-прежнему, как издавна повелось, называли покоем. В приёмном не так колготно, как у неё в хирургии, – особенно ночью, когда уляжется суета, больные разбредутся по палатам, врач завершит вечерний обход, а сёстры управятся с назначениями и процедурами. Вот тогда она устроится в смотровой, подстерегая неотложку, – всякое может случиться.
А чтобы в сон не клонило, станет плести из заготовленной марли шарики для операций и обработки ран. За привычной работой, за этим незатейливым рукоделием, вдруг и сумеет наконец разговориться, приоткроется и объяснится с матерью. Только вот что объяснять, если сама в себе растерялась, заплутала и запуталась.

…А началось всё неделю назад. В тот день они не справились с приступом панкреатита, потеряли парня, которому ещё жить бы да жить.
Вернулась домой, и как не таилась, – от матери разве укроешься! Бросила взгляд, приметила зарёванные глаза дочери и прорвало, – взвилась криком:
— Что, опять?! На этот-то раз что стряслось? Хватит! Достала! Терпения моего нет! Бросай ты эту работу! Уходи!
…На её памяти уходило немало. Бежали из здравоохранения, с государственной службы, недобрым словом поминая сирое существование, кабальные условия работы, нищенскую зарплату. Но пуще всего – уберегаясь, спасая душу, выгорающую в больнице, в затхлых палатах, где сами стены сочились страданием и болью своих стенающих постояльцев.
В медучилище, куда она пришла после школы, куратором группы был старый врач. Мог среди лекции, поймав себя на неожиданной мысли, умолкнуть, задуматься, а потом начать размышлять вслух, – будто с собой разговаривал:
— Учим вас… Из года в год, – вот прямо, как заклинание долдоним: чтоб понять, каково пациенту, прими его боль, как свою! Пропусти её через своё сердце!.. Раз пропустил, другой… Да у меня на приёме и по двадцать человек бывает! Поди, пропусти, не отстранись, – сам-то выживу, не поврежусь?! – Помолчал, хмуро уставившись в пол. – Нет, не тому учим! Как не очерстветь, а всё ж уберечься, заслониться от страдания? Трезвым рассудком сопереживать, – вот что нужно! Вы представьте хирурга, который оперирует, а сам корчится от боли!
— А как уберечься? – спросил кто-то из рядов.
— Не знаю! – обернулся на голос врач.
И вдруг обозлился, – на себя обозлился:
— Никто не знает! Потому и учить некому! Сами учитесь! У каждого свой опыт!

— Не по тебе эта работа! – мусолила мать. – Не своё живёшь, уходи! Живи своё!
И впрямь, – чего ж она-то не уходит? Боится остаться не у дел, совсем никому ненужной? – Может, и так… Работа нравится? – Призадумалась… Одно знала: случись жить заново, – не поступала бы в медучилище, – на другой раз сердца не хватит чужую боль сносить.
— Пятый десяток разменяла, а как была дурёхой, так и осталась! Ну чего молчишь?
А говорить-то она не мастерица. Вот оттого, видно, и прихватывало сердце, что пережитое лишь осаждала, не умея душу излить. Да и матери как перечить? Старая, еле ноги волочит, а тут ещё дочь-горемыка… Вот так и жили вдвоём, жалея друг дружку: одна – в крик, другая – молчком.
— Замуж тебе надо! – выдыхаясь, качала головой мать. – Ещё ведь не поздно! Ребёночка бы родила…

…Снаружи, на крыльце крепко затопали, – видно, с ног стряхивая грязь. Робко, коротко тренькнул звонок.
Поднялась, пошла отворять. Узкой щелью приоткрыла дверь, загораживая вход. На пороге стоял мужик. Вгляделась, – не было на лице страдания. «Не больной!», – решила.
Мужик неловко помялся, шапку с головы сдёрнул.
— Здравствуйте! – неловко улыбнулся.
Не торопилась ответить, ждала, что дальше скажет.
— Вон как метёт! – кивнул мужик за плечо, на вьюгу и безо всякой надежды попросился: – Пустите, пожалуйста, а? Мне б только переждать…
Она посторонилась, пропуская. Мужик снова потоптался, чтобы не наследить, вошёл и тут же, в коридоре, присел на кушетку:
— Я вот тут посижу, можно?
— Сидишь ведь уже, – ответила и затворила дверь.
Мужик с облегчением притулился спиной к стене. А она к себе вернулась.

…А вот с мужем не получилось. Был человек, которого любила. Да только он в её сторону и не глядел, – на другую глаз положил.
— Ну, эта беда поправимая! – прознав, засмеялась подруга. – Всего-то делов! У нас ведь в посёлке бабушка-кудесница живёт. Любого навеки приворожит! К ней сходим!
На том и порешили. А накануне, перед тем как собраться, смятенно на душе стало. Ночь провела, не сомкнув глаз, а наутро наотрез отказалась чужой судьбе перечить, через чужую жизнь переступать.
— Дура! – ахнула подруга. – Ты что над собой сделала? Одиночество себе накликала? Не знаешь, что ли: с кем обручена, с тем и обречена!
Так и осталась одна, – сама по себе, как порой, вспоминая и оглядываясь, невесело подтрунивала.

…За окном забрезжило, когда из ординаторской на втором этаже спустился врач.
— Не спится чего-то… – сказал, подавляя зевок.
Полез в холодильник за газировкой, открыл бутылку, отхлебнул:
— Ух! В нос шибает!
Заметил сидевшего в коридоре мужика.
— А это кто? Больной?
— Да нет…
— А кто?
— Так…
Врач внимательно посмотрел на неё и подошёл к мужику.
— Что беспокоит, голубчик? – спросил, накинув на себя заученную манеру участия.
— Не-е… – смутился мужик, поспешно вскакивая перед врачом.
— Что? – не понял тот.
— Да я так!.. – совсем растерялся мужик, снова виновато улыбаясь. – Пойду я… Спасибо!
Он торопливо вышел, осторожно прикрыв за собой тяжёлую дверь.
— Не больной? – снова спросил врач, оборачиваясь к сестре.
— Нет.
— И ты впустила? Зачем?
— Мело там! – она кивнула в окно.
— А у нас здесь что, ночлежка?!
— Так ведь… – она осеклась, понимая, что и сейчас ничего не сумеет объяснить и оправдаться.
Врач недовольно пожал плечами и пошёл к себе.
— Дура! – уже в коридоре бормотнул он, – еле слышно, про себя.
Но она всё равно услышала. И тихонечко заплакала.

Армен Саркисов,
Москва, 26 декабря 2015 г.

 

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: