Армен Саркисов (Москва): Два рассказа

В Ереване вышел в свет третий номер журнала «Литературная Армения» за 2015 год, в котором опубликованы два рассказа московского писателя Армена Саркисова «Чужак» и «Тихий дар».
Произведения подверглись неизбежным редакционным исправлениям, поэтому представляем их читателям «Юсисапайла» в авторской версии. 

ЧУЖАК

Заводской инженер, с рожденья, насквозь городской житель, был направлен в деревню на полевые испытания нового тракторного движка.

Дело было в конце апреля. Весна задалась ранняя, снег сошёл, быстро теплело. Утром, с порога дома, куда он был определён на постой, человек увидел взошедшее солнце, тающие в низине разводы тумана, посмотрел на плотный край леса на горизонте, вольно вдохнул полной грудью и решил:

— Пойду туда!

— Куда? – спросил хозяин дома.

— В лес.

— На што тебе в лес? Ты, слышь… Эта… Один не ходи!

— Почему? – удивился человек.

— Ну… всё-таки…

— Нет, вы скажите! – настаивал человек.

— Да как сказать? – уклончиво тянул хозяин.

— А вот как есть, и скажите!

— Нездешний ты… Чужак в этих местах. Леса не знаешь. Заплутаешь, к примеру… Или на зверя какого выйдешь…

— Какого зверя? – огорошенно глядел человек.

— Мало ли какого! В лесу зверья хватает…

— И медведи есть?

— Шастал тут один прошлым летом…

— Да ладно вам! – хохотнул человек над своей опаской. – За кого вы меня держите? Я ж не на охоту иду. Прогуляюсь невдалеке – и всё!

— Ну, гляди!.. – напоследок сказал хозяин. – Дело твоё. Сапоги обуй! В лесу, поди, слякотно. Яйца застудишь!..

*   *   *

Пока шёл полем, вспаханным для каких-то здешних нужд, хоть и ясным было небо, ветер задирал, хлопал полами длинного брезентового плаща, трепал болтавшийся за спиной капюшон.

А как в лес вошёл, ветра не стало, – позади, за спиной остался ветер. Безмолвием встретил его неподвижный лес. Не скрипнет голое дерево, не качнётся ветка под белкой или птахой, не прошуршит ёжик в прошлогодней траве, не юркнет мышь – ну хоть мышь! – промеж трухлявых пней…

Кашлянул, чтоб себя услыхать, и себя не узнал – точно кто тупо тюкнул по тишине деревянным молотком.

Он почуял неладное. Не того ждал. Там, на пороге дома знал, что в лесу – жизнь. На ум приходил просторный и молодой, светлый ближний бор, где по выходным всей семьёй укрывались от пыльного жара городского лета, а зимой, катаясь на лыжах, подкармливали белок и снегирей. Теперь-то куда всё подевалось?

Поднимая ногами душную волглость прелой лежалой листвы, шагнул чуть дальше, вглубь. – То же. Пусто. Глухо.

Может, пробейся, прогляни сюда солнышко, веселей было б глазу и теплей на душе. Так ведь и солнца не видно стало – небо вдруг плотно затворило ставенки, скрыло солнце за набежавшими дождевыми тучами.

Он невольно оглянулся назад, в поле, откуда наведался, но никакого просвета уже не застал. – Нет поля!

Посмотрел вперёд, – а там дебри, чащоба, путь к которой лежит сквозь колючий валежник.

Слева – хвойный подлесок, лоза, кустарник сплошняком.

Справа, – опираясь на кряжистые корневища, вровень с головой, комлем дыбился мшистый ствол поверженного дерева.

Едва на вершок в лес заступил, – а уже ничего не видать! Нечем глазу разжиться. Сумрачный хвойный да жухлый травяной – вот всего-то два скудных цвета, потаённых наглухо застёгнутым пологом леса.

Неуютно, тревожно стало на сердце.

Ни света… Ни звука… Тишина. Но не та, к которой привык, которую знал и понимал, – тишина цеха после рабочего дня, ночного проспекта за окном, читального зала библиотеки, где корпел над диссертацией, – другая. Может, насторожённая и, похоже, выжидающая, но уж точно – не мёртвая!

Вот то-то и оно, что не мёртвая! Скудного его чутья, притупившегося и даже почти утраченного в городе за ненадобностью, всё же хватало на то, чтобы различить дыхание жизни в тишине. (Он ещё подумал: «Кому понадобилось, кто придумал миф о неодухотворённом мире?!»)

Лес и в самом деле жил. Дышал. Но сколько ни озирался человек, как ни вглядывался попристальней – нигде не находил верных примет, копошения и возни пребывающей жизни.

Вконец растерялся: что не так? Во что вторгся, что нарушил? Почему сторонится его лес? И сам же додумал: так ведь это и есть настоящий, взаправдашний лес! – Не тронутый человеком, не прирученный и присмиревший, а первозданный и неприступный, со своим необузданным, диким, непокорным норовом.

Такого леса он не знал. Стоял в самом его нутре, но не то что разума, – воображения не хватало объять эту дремучую стихию!

А лес, видать, и впрямь учуял его опаску. Навострился, изготовился к отпору: каких бед с перепугу, а то и с дури, натворит неумёха? Чего от него ждать?

«Не растворится мне лес, не откроется!» – смекнул наконец человек.

Вспомнил хозяина деревенского постоя: «Как он сказал? Точно – чужак! У леса своя жизнь, у меня – своя. Не сговориться мне с ним!»

Вдруг откуда-то сверху сорвалась, рухнула тяжёлая птица, забила по воздуху крыльями, прохрипела какое-то проклятье, перелетела вглубь, подальше с глаз, скрылась из виду… И снова затихла.

«Вот и знак мне вернуться!» – подумал и совсем было собрался восвояси, как в этот миг хрустнула перед ним ветка и из раздавшегося куста просунулась большая горбоносая голова.

«Лось!» – раньше, чем обмереть, опознал человек.

Мудрено было бы не узнать с детства знакомого по книжкам и мультикам лесного красавца!

«Хорош!» – невольно засмотрелся человек, позабыв, что было струхнул. Но лось вовсе не выказывал миролюбия. Наклонив голову, он застыло стоял и, набычившись, исподлобья, в упор разглядывал человека.

Потом, будто ещё раздумывая и примериваясь, вынес на шаг из куста ногу. Человек опрометью отступил, оступился и упал. И тут же вскочил, – он знал, что поверженного зверь точно не пощадит, затопчет.

Но лось снова застыл, будто давая человеку время на передых. Какой там передых! – Только сейчас человек заметил в паху у лося пятно спёкшейся крови.

«Сцепился с кем-то! – догадался человек. – Может, задрал кого?.. Ранен?.. Раненый ещё опасней!»

Вот когда по-настоящему стрёмно стало!

Взорванный страхом рассудок опалил недодуманные мысли, и они, бессвязные, бестолково ропщущие, рассыпались из собранной было горсточки, так и не успев оправиться и раскрыться. Не сложить их в слова и поступок!

И всё же решился, набрался духу.

«Бежать!» – Осторожно повернулся назад, к полю, стараясь делать это неприметно, косясь и озираясь на лося. Кинулся было прочь, но лось в два шага обогнал его, заступил дорогу и снова замер в ожидании.

— Ну чего тебе от меня надо?!! – в отчаянии застонал человек и взмолился:

— Отпусти, а?!..

Лось ещё помедлил, подошёл, вытянул шею. Огромная башка втянула воздух, принюхалась. Фыркнула, может, брезгливо, – горячо и мокро. Но человек не смел поднять рукѝ, чтоб утереться. Он больше ничего не смел.

Лось легонько ткнул его носом в плечо, но и этого было довольно, чтобы человека крутануло на месте, и он вновь оказался лицом к лесу.

«Пизец!» – проскрежетало и оборвалось сердце.

Лось снова подтолкнул, теперь в спину. Человек, не зная, так ли понял, нерешительно шагнул раз, другой. Зверь больше не трогал его, шёл сзади, – слышны были его шаги и дыхание.

«Хоть не трогает! – дал было себе послабление человек, но тут же опомнился: – Пока…»

Он брёл покорно, спотыкаясь о валежник, хлюпая набухшими, видно, прохудившимися сапогами и тяжело увязая в густой траве, этой лесной тине. Больше всего боялся упасть, чтобы не растревожить окаянного. Смирившись с неминучим, волочил и мусолил никчемную теперь жалость к себе, по крохам выскабливая из неё оправдание своему безволию:

«Что, – вот так и сгину?! А куда деваться? Может, так даже лучше… не бунтуя… Чтоб не мучиться…»

Удивлённо приметил, что смирение чуть уняло сердце и возвратило рассудок.

«Куда он меня ведёт?» – Человек оторвал взгляд из-под ног.

«Куда б ни вёл, – всё одно, на погибель!» – заключил он. И внезапно оцепенел, но тут же получил толчок в спину.

Неотвратимость и навечность! Прозрение застало его врасплох. Безвозвратность! – Нужно было разобрать, расслышать в себе это слово, чтобы уж потом пережить, проникнуться им и постичь приговор, который изначально известен каждому.

Конечно, он и раньше не раз слышал это слово, конечно, знал и страшился своей обречённости. Вот только смерть казалась ему нескорой, невидимо далёкой… Посторонней, чужой даже… Оттого и отмахивался, пропускал мимо ушей, пока не довелось прямо сейчас на себя примерить слово!

Поздно, слишком поздно озаботился он смертью, а стало быть – жизнью!

В своём укладе не отвёл он места смерти. Даже те недуги и хвори, которые порой насылала на него жизнь, не воспринимал как подсказку, как знак осадить, перевести дыхание и призадуматься. Если надо было, – терпеливо сносил лечение, пережидал и дожидался поправки, чтоб безоглядно и беспамятно возвратиться к заботам и делам, которые, – вот ведь как! – не стоили даже пшика перед надвигавшейся вечностью.

Осерчала на него жизнь, наказала за небрежность, за невнимание к ней. За то, что так расточительно выплёскивал её из себя. Никогда раньше не думал, что жизнь может быть коварнее смерти. Что не смерть подстерегает, а жизнь подготовляет и зазывает смерть. Вот и накликала ему такую нелепую, бесприютную и неприбранную, нечеловеческую кончину!

«И ничто после! Мрак… Бездна… Пустота…»

«А вдруг?..» – захотел он, припёртый, как обычно словчить, по трусливой привычке избежать тупика, мучительного безответья, найти зыбкое утешение и вновь встрепенуться, ополоснувшись надеждой. Но тут же окоротил, одёрнул себя:

«Хоть напоследок не лги! Нет в тебе веры!»

«И никогда не было. А всё, что есть, – страх перед смертью, торгашество и корысть! Личина!»

Нет уж, точно, – в прятки с собой не сыграешь! Нет от себя выручалочки!

…Углубились прилично. Его лицо уже иссекли, исцарапали гибкие ветви кустарника, сквозь который приходилось продираться. Но он не уворачивался, не отводил ветви руками. Пару раз всё ж таки падал, но тут же вскакивал, слыша, как фырчит за спиной недовольный зверь.

Вот ещё раз, грозно понукаемый, протиснулся сквозь колючки, и прямо перед ним открылось пятнышко, – полянка с ноготок, затаённая хвойным молодняком.

Он чуть было не наступил на распластанную шкурку, но, глянув зорче, понял, что вышел на тельце только что рождённого лосёнка.

«Лосиха!» – раскрылись наконец глаза. Он вспомнил, как ещё удивился прежде, чем страх наповал скосил рассудок, как подумал, не найдя на голове лося щедро распахнутых ладоней: «Сохатый, а без рогов! Чудно!»

«Так вот зачем я ей понадобился! – дошло запоздало. – Она помощи от меня ждёт!»

То, что телёнок мёртв, и так было видно. Но он всё-таки заставил себя наклониться и прикоснуться к холодной шее, пытаясь нащупать пульс. И тут же отвёл руку: тлен жизни противен.

«Мёртвым родился? Или потом уж погиб?» – подумал человек и сам себе возразил:

«Теперь-то что? – Без разницы!»

— Он погиб, – сказал человек застывшей напротив лосихе. – Тут ничем не поможешь.

Лосиха не слушала. Она потянулась к тельцу, отогнав вздохом уже налетевших мух, лизнула голову. Но детёныш не шелохнулся.

— Слышишь? Он мёртв! – снова сказал человек. Он тоже было понурился, но спохватился:

— Погоди-ка!

Натаскал, закидал тельце ветвями, схоронил, как мог.

— Ну хоть так!

Постоял над могилой, оглядывая её и переводя дыхание. И обернулся на мать:

— Всё… Нет его больше… Не вернёшь… Иди!

Лосиха подняла на него взгляд, и человек заметил тонкий след, который сырым шрамом стекал по скуле.

«Слеза?! – не поверил он себе. – Дождинка?»

— Иди! – повторил он громче и чуть шевельнул рукой, отгоняя мать. – Ну! Уходи!

Будто раздумывая, лосиха оглянулась, всмотрелась, куда указал человек.

— Да, да! – подгонял человек. – Иди, наконец!

Лосиха вновь посмотрела на рыхлую насыпь могилы, медленно повернулась и потерянно побрела в заросли. Через мгновенье от неё и шороха не осталось.

Человек до конца, пока не скрылась, провожал её взглядом. Потом тоже поворотил от могилы.

«Найду ли тропинку?» – не очень-то в общем заботясь, подумал, выходя с полянки. По свежему следу, так же прямиком, сквозь колючки, отводя и широко распахивая их руками, пошёл на выход. Вот и на тропу выбрался. Теперь уж недолго.

Вроде бы радоваться должен, но не отпускало. Шёл и думал:

«Эк, как тебя переворошило!»

«И как только выжил? Как всё это во мне уместилось?»

Но даже не это, а вот что одолевало: «Это насколько же крепок должен быть человек, чтобы превозмочь, взвалить на себя неподъёмное, выдюжить и продолжать с ним жить!»

Внезапно новая догадка пресекла его:

«А, может, случайно на меня вышла? Может, не меня искала? Не ко мне шла?..»

«А к кому?!..»

Никогда он не думал так упорно и трудно.

— Ну не знаю я звериный язык! – измученный, закричал наконец человек и опустошённо развёл руками. – Не понимаю!..

— А человечий понимаешь? – зло и горько усмехнулся над собой.

И зашагал, уже не останавливаясь.

Из леса вышел. Другим человеком вышел.

Москва,

27 декабря 2014 г.

*   *   *   *   *

ТИХИЙ ДАР

Грете

Жила на свете старая женщина. Как-то раз, поздним вечером, когда до наступления Рождества осталось около часа, она устроилась поудобнее в глубоком кресле перед журнальным столиком, укрыла колени тёплым пледом и принялась бережно перебирать альбомы с фотографиями.

Нынешние, новые она оставила напоследок, пододвинув поближе первые, ещё позапрошлого века альбомы с потускневшим золотым тиснением на бархатных обложках и толстыми картонными листами, переложенными пергаментом. Был среди них особенный, самый древний альбом в сафьяновом переплёте, запирающийся на пряжку и скреплённый по углам ажурной чеканкой.

В том, как тщательно и со вкусом подбирались альбомы, угадывалась потаённая надежда, что память о людях, собиравших эту коллекцию, переживёт их и сохранится в грядущих поколениях. В этих альбомах бережно хранились чёрно-белые или тонированные сепией фотографии, созданные теми мастерами, которые, управляясь лишь светом и тенью, умели раскрыть, передать и запечатлеть не внешность – подлинность человека.

Давние фотографии приучили её не судить по первому впечатлению, не отводить глаза, а открыто искать встречного взгляда, чтобы вернее и глубже постичь человека.

«Всё так, – подтвердил однажды знакомый художник. – Хочешь преобразить человека – поменяй ему глаза!»

«Изменить взгляд?» – Женщине показалось, что тот обмолвился.

«Ну нет! – рассмеялся художник. – Может, моя кисть на холсте это как-нибудь осилит. А в живой жизни никакому лицедею за взглядом не утаиться, повадку не скрыть. Вот разве что глаза поменять…»

Старые альбомы ей достались от матери. Теперь она, старшая в роду, должна была хранить это фамильное достояние.

Женщина откинулась в кресле и задумалась. Она вспомнила, как давным-давно, совсем ещё девочкой, тихо сидела в изголовье хворающей матери.

— Почему ты плачешь? – вдруг открыв глаза, спросила мать. – Жалеешь меня? Не надо, мне ведь в самом деле полегчало!

Девочка отвернулась, чтобы украдкой утереть слёзы.

— Ты боишься? Боишься остаться одна?

Девочка молча кивнула головой. Ей было неловко выдавать свою слабость.

— Не бойся, этого не случится, – улыбнулась мать и указала на книжный шкаф, на полку, где хранились альбомы. – Смотри, сколько у тебя заступников! Ты – под покровом нашего рода!

— Но там только фотографии! – не удержалась девочка.

— Нет, это люди. Они живы. Они говорят с тобой!

— Говорят?! Я никогда не слышала их!..

— Скажи, тебе бывает совестно? – перебила её мать.

Девочка не ждала такого вопроса и смешалась.

— Бывает,.. – слетело слово.

— Это голос предков доносится до нас! – Мать взяла руку дочери в свою. – Совесть стережёт нас от неправедных поступков. Так предки следят за достойным продолжением рода. И если в тебе пробудилась совесть, знай: отныне – с тебя спрос за наш род!

Мать помолчала и вновь обратилась к девочке:

— Знаешь, о чём я сейчас подумала? Человеку дана возможность слагаться людьми, которых он повстречал в жизни. Но вобрать в себя, а не раствориться в этом множестве встреч, суждено не каждому. Лишь спускаясь к подножию рода, сзывая предков в свой ковчег, постигаешь и обретаешь себя. Восходишь к себе.

Вместе с альбомами женщина унаследовала чтимый в семье порядок. В рождественскую ночь ей надлежало встретиться, повидаться с каждым, кто был изображён на фотографиях. Не все из них были ей знакомы, не обо всех слышала она от родных и близких, не всех помнила. Но здесь не было, не могло оказаться случайных фотографий! Все эти люди, она знала наверняка, причастны к её роду, а значит, – и к ней, к её судьбе и жизни.

Ночь предстояла длинная, но и альбомов было немало. И когда она закрыла последний, темень за окном уже исчерпала себя. Женщина оглянулась в минувшую ночь. Ни одной фотографии не пропустила, – всех обошла, обнесла тем, чем душа отозвалась: светлым поминанием – ушедших, напутственным словом – здравствующих, приветливым взглядом – незнакомцев.

Всех навестила, всё успела… В самый раз облегчённо вздохнуть и уняться, – ан нет! Вновь, как и прежде, разбередило сомнение: упустила, не разобрала, не расслышала что-то. Не сумела спросить что-то важное. Самое важное… Знать бы, что! Поди, изъяснись, наверстай теперь!

Свидание с родом… Недосказанность. Ненаговорённость. Невыговоренность… Всегда.

 

А на другой день!..

С утра женщина взялась собирать гостинцы, накрывать на стол, чтобы к полудню, когда съедутся и соберутся внуки, всё было готово.

И вот наконец раздался звонок, и в прихожей, разом переступив порог, шумно завозились дети. Видно, заранее сговорились встретиться у подъезда и вместе вошли в дом. Весело, наперебой поздравили бабушку, расцеловались и вручили ей подарки.

— Ну-ка, ну-ка! – напустила на себя строгий вид бабушка, доставая из конвертов и разглядывая открытки. – Сами клеили и разрисовывали, как я люблю?

— Сами! Конечно, сами!

— А подписали их тоже сами? Сами придумали поздравление? Дайте-ка посмотрю!

— Ну ты же знаешь, бабуля! Всё сами! – торопились раздеться внуки и, уже скидывая с себя пальто и куртки, нетерпеливо косились в сторону гостиной, откуда доносился до них сдобный соблазн застолья.

И точно, – было, где разбежаться глазам!

Посреди стола, на белоснежной скатерти в просторном, – в обхват, пожалуй, – блюде возлежала гата – всякого торжества царица. Вокруг кучно разместилась лакомая услада: назук, барурик, ншаблит, мёд в восковых сотах и глиняном горшочке, варенье ореховое, кизиловое, инжирное… И ещё, и ещё что-то!.. Славная свита сопровождала царицу!

Да и принаряженная челядь была под стать: стройные вилки и ложечки держали равнение на десертные тарелки; расписные красавицы-чашки, подбоченившись, изготовились к чаю; из-под каждой розетки выглядывала салфетка с рождественским орнаментом.

— Бабушка, – уже за столом спросили дети. – А ты успела в Рождество загадать желание?

— Успела! – с улыбкой откликнулась бабушка. – Как раз в тот миг, когда отворилось небо![1]

— А что ты загадала? Расскажи, бабуля!

— А вы уже поели? Ну, тогда допивайте чай, рассаживайтесь поудобней. Открою вам свою заветную мечту. Но прежде – поведаю старинное предание. Слушайте.

Сговорились древние боги на земле рай возвести и в едином порыве заложили его на Армянском нагорье.

Здесь сотворён был человек. Здесь наделён был даром речи.

До прихода человека мир оставался понурым и безмолвным.

Свет был, но под ещё безымянным солнцем блекли и увядали краски.

Звук был, но не разносило его окрест не рождённое ещё эхо.

Овладев словом, всем и всему дал человек имена и названия. Встрепенулся, ожил наречённый мир. Обрёл порядок, сбросил оцепенение, воссиял, залился на все голоса!

Преобразился и сам человек. Раскрепостил рассудок, прознал своё предназначение – созидать и нести в мир добро.

И покатилось с Армянского нагорья колесо истории! – здесь изобретённое колесо. На все уголки земли хватило богатой поклажи, каждый народ получил необходимое для жизни, – бери, владей, твори!

А про человека нагорья во все времена вознеслось благоговейное признание: «Он Слово знает!»

С тех пор неразлучен человек со словом. Да и слову без человека нельзя, – сгинет оно без человека! Так и идут вместе, одну судьбу делят. Зовут, ищут друг друга, меж собой перекликаются – человек и слово, слово и человек!..

— Какая чудесная сказка! – выдохнул внук, заворожённо слушавший бабушку.

— Нет, это не сказка! – возразила та. – Я рассказала вам заветную историю армянского народа. В ней столько дива, что она и впрямь кажется волшебной!

— Бабушка! – в свою очередь спросила внучка. – А ведь есть и самые обыкновенные люди – просто работники. У них-то какое особое предназначение?

— У каждого своё. Дар мыслителя, конструктора, музыканта… Но чем меньше дар землепашца – неприметный вроде бы дар? Нет, неспроста и поныне народ преданно хранит неизменный обычай – восхвалять труд пахаря и возносить молитву за хлеб насущный!

— А какой дар у тебя, бабушка? – подал голос третий.

— Вот на этот вопрос я не смогу тебе ответить, – покачала головой бабушка. – Ты сам должен назвать его.

— Как это?!

— Дар – это ведь то подлинное и бескорыстное, что разглядел в тебе народ, – да хоть один человек! Признал и захотел перенять. Так люди богатеют новыми знаниями, овладевают умением, крепнут достоинством. Обретают свободу и бессмертие… Вот я и загадала, чтобы вы не проглядели, нашли своё призвание. Чтобы каждый исполнил и воплотил его в благое дело. Пусть люди  примут его и назовут даром!

— Ешь на здоровье! – пододвинула бабушка блюдо с гатой к внучке, угадав её взгляд.

Бабуля! – смутившись, вспыхнула девочка. – Ты, наверное, думаешь: «Какая обжора!» А у меня сил нет оторваться от этих вкусностей!

— Ну что ты! Как хорошо, что вам по душе моё угощенье! Вот этот кусочек как раз на тебя смотрит! Возьми, пожалуйста!

— Бабушка! – внезапно просиял внук. – А я знаю, какой у тебя дар!

— Правда? – подалась к нему бабушка. – Ну так говори скорей! Мне и самой интересно!

— Твой дар – печь саму вкусную, самую замечательную на свете гату!

Прильнуло к сердцу доброе слово! Улыбнулась женщина, прикоснулась к детям тёплым взглядом.

— Что ж! – согласилась. – Может, ты и прав. Пусть это и будет моим даром. Мой дар внукам… Тихий дар…

5 августа 2014 г.

[1] Существует поверье, что в Рождественскую ночь, ровно в три часа отворяется небо. Загаданное в это время желание непременно сбудется. (Сноска)

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: