Армен Саркисов: Рассказы

Два новых рассказа москвича Армена Саркисова «Возвращение» и «Лаваш» продолжают тему его произведения “Толян”, опубликованного в «Юсисапайле» 31 мая этого года.

Армен САРКИСОВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Не думал я, что год спустя доведётся мне вновь побывать в том краю, где судьба свела меня с Михалычем. Теперь я и сам поспешал: не шёл из души Толян, Михалыч не шёл…

Порасспросив, отыскал деревуху на отшибе, постучался во двор к Михалычу. Дверь отворила женщина в седых летах, и на мой вопрос поникла:

— Нету… Помер Михалыч. Овдовела я…

Уже в доме, пригласив передохнуть с дороги и напоив чаем, рассказала, что Михалыч, хоть и старался виду не показывать, маялся грудью и, будто ушибленную, всё ладонью её растирал.

— Погоди! – вдруг спохватилась она. – Чуть не запамятовала! Он папку велел тебе передать.

— Какую папку?

— Не знаю. Ночами, когда боль невмоготу донимала, писал чего-то и в ту папку складывал…

— Так, может, не мне?

— Тебе, тебе, не сомневайся! Я поначалу тоже всполошилась. Говорил, мол, человек придёт, ты ему папку-то передай. «Какой человек? – спрашиваю. – А как не придёт? Да и узнаю ли?» «Узнаешь! Сам объявится. Главное, папку сбереги!»

Она провела рукой по полке, нашарила канцелярскую папку с тесёмками и передала мне.

— На вот, держи. Твоя она теперь.

К вечеру вышла проводить меня. Я потоптался на крыльце, чтобы напоследок оглядеть ставшую памятной мне деревеньку. В соседнем дворе – осевший угол дома, ветхая ставенка на единственной целой петле, разбитый улей… Недобрым предчувствием выстудило спину:

— А там кто живёт?

Вдова внимательно посмотрела на меня:

— Туда не ходи! Не примет тебя Верка. Никого не принимает…

И, отведя глаза в сторону, глухо обронила:

— Спилась она…

Уже в поезде, позабыв всё на свете, нетерпеливо ворвался я в папку. Поверх вороха бумаг и записок лежала ученическая тетрадка. Её и открыл.

«Здравствуй, мил-человек…»

Точно, – Михалыч! Я будто услышал его голос и даже поднял голову, чтобы взглянуть на долгожданного собеседника…

«Здравствуй, мил-человек, – писал Михалыч крупным почерком труженика, не привыкшего к регулярному письму. – Помнишь, ты мне советовал, чтобы сердце сберечь, чтоб в груди не пекло, отпускать свои мысли, делиться ими или хотя бы записывать? Я ещё тогда посмеялся: с кем делиться-то, куда отпускать? <…>

А тут, не знаю, с чего вдруг, забрёл на одичалый двор, прошёлся по школьному коридору, заглянул в классы. <…> Подобрал зачем-то вот эту пустую тетрадку. Нашёл картонку из-под обуви с огрызками цветных карандашей, – и её прихватил. <…>

У нас в районе какой-то дурень, видать, из начальства, надумал для экономии по деревням электричество в десять вечера до рассвета вырубать, – до первой дойки. Так вот я при лучине в тетрадку тем карандашом пишу, который рука из коробки ухватит. Вот и получаются цветные страницы, – и голубые, и красные, и зелёные. <…> («Цветные мысли!», – подумал я.)

<…> не суди строго, – писал, как умею <…>

Здесь найдёшь и бумажки, которые от Толяна остались. Я их у Верки выпросил. Есть записки на русском, а другие, – не иначе, с его родными, армянскими буковками. Те, армянские, сам понимаешь, читать я не мог, но всё равно сберёг. Может, тебе или кому другому понадобятся <…>

<…> может, тем и засчитается жизнь моя <…>

<…> А ведь ты прав оказался: когда пишу, в груди-то, вроде, и впрямь, отпускает. <…>»

Так вот почему Михалыч записками Толяна, тетрадкой своей дорожил! Вот о чём, оказывается, радел, – какое доброе зёрнышко останется после них с Толяном и, может, даже взрастёт и продолжится в будущем народе?

Оба они, Толян с Михалычем, – собиратели народа.

Дерево корнями цепко удерживает землю, – чтобы не превратилась в песок, не рассыпалась, не разбежалась земля. Вот так и Толян с Михалычем несли в себе особый дар – сберечь, сплотить, чтобы не рухнул, народ. Именно сплотить – обшить, одеть плотью народ, приспособить его тело к тому, чтобы смогло оно вместить необъятную душу. Ведь народ, человек без души, что дом без хозяина, – не жилец. Как верили древние, остерегаясь скверны, – в пустое тело могла закрасться любая губительница-нечисть.

Навряд ли люди, свыкшиеся с Толяном и Михалычем в обиходе, различали в них этот дар. Едва ли и сами Толян с Михалычем знали за собой эту умелость. Но от таких людей народ начинается.

…Я дал себе слово: во что бы то ни стало, разобрать, подготовить, как представляю, и передать содержимое папки в журнал.

И вот настал день, когда решился я, наконец, отнести свою работу в редакцию местного издания. Одинокий хозяин тесного кабинетика, воспрянувший было при появлении нежданного посетителя, незáдолго пролистнул распечатку и вновь поскучнел:

— Одной рукой писано!

Прав, прав был журнальный человек! Перебирая набело выверенное мною, я уже не мог различить, что записал Толян, что пересказал Михалыч, а где я и сам им чем-то поддакнул. Я лишь убеждался в том, что всё – правда, всё было так, как в папке нашёл. Да ладно бы это! – Вглядываясь в историю другого, армянского народа, я узнавал, возвращался к своим, русским истокам.

Вот потому-то и утвердился наверняка: рано папку Михалыча сдавать в архив! Негоже помыслам собирателей народа пылиться в тёмных запасниках. («Ещё сгодится!», – едва ли не вслух пообещал я Михалычу, продолжая прерванный с ним разговор.)

Дойдёт черёд до сказов и былей из заветной папки. Но прежде – запишу историю, которую поведал мне Михалыч в нашу единственную встречу. Тогда, застигнутый врасплох и оглушённый откровением о самом крепком, самом надёжном обереге – о родовой памяти, я, на свою беду, слышал её урывками, будто сквозь порывы ветра. И всё же, покуда доносится голос Михалыча и отзывается во мне, начну с его слова.

…Где-то в своей тетрадке, сейчас не припомню, по какому поводу, Михалыч обмолвился:

«А ежели кто скривится, мол, какого хрена перед всяким армяном шапку ломаешь, отвечу: “Кто ж тебя так уделал? Какая обида тебя гложет, с чего завѝдки берут? Ты к себе воротись, осмотрись в себе, – глядишь, такую добротность сыщешь, которую не зазорно и нá люди предъявить!”»

Что к этому добавить? Вслед за Михалычем, повторю: «Обернись на себя!»

 

*   *   *   *   *

ЛАВАШ

 

Вот беда так беда взъярилась в доме Егоровны! Настоящая – такую не высквозишь! Двери повышибла, лютой метлой углы переворошила, вынесла сор из избы, на весь белый свет ославила!

Мало того, что Нюрка, шестнадцатилетняя дочь Егоровны невесть от какого раздолбая понесла, так ещё доктора в районе и даже известная подпольщица Власиха, – все, как один, наотрез отказались плод травить, – поздно, мол! А у самой Нюрки, – чем только свой позор ни морила! – ничего не вышло. Вот и родила неведомо кого, – весь в зелёных струпьях, в оре заходится, кулачки не разжимает, глаза закатывает. Ко всему ещё и молоко у Нюрки пропало.

…А всё же жаль мальца, как-никак, – кровинушка рода Егоровны!

— К Толяну снеси, – надоумили товарки. – Без мути мужик, греха на нём нет. Худого не посоветует.

— Помоги, Христа ради! – кинулась к Толяну Егоровна.

— Я-то чем помогу? – обомлел Толян.

— Смилуйся,.. батюшка! – вдруг вспомнила, как попов жалобить, и невпопад ляпнула Егоровна. – Помрёт ведь! Вот-вот дух испустит!

— Да ведь я же не доктор, не целитель какой! – вконец растерялся Толян.

— Да ты глянь, глянь поначалу-то! – засуетилась Егоровна, учуяв его слабинку. – Чего ревёшь?! – оборвала она дочь. – Раздевай давай, распелёнывай!

Нюрка пелёнки с мальца сбросила, – по дому смрадом потянуло. Верка из-за плеча Толяна выглянула и отшатнулась.

— Тебя люди просят,– сказала. – Коли можешь, помоги!

— Ты-то хоть помолчи! – в сердцах зоркнул на неё Толян. Чуток понурился и решительно обернулся ко мне:

— Мне мука нужна, Михалыч! Лучшая!

— Ты, часом, не спятил, Толян? – спрашиваю. – Чего надумал? Чего в этом деле сечёшь?

— Иди, говорю, за мукой!

Сам из дому вышел, по сторонам во дворе осмотрелся, место приметил и взял в руки лопату. Примерился, землю копнул.

— Ты чего затеял? – спрашиваю.

— Печь здесь буду ставить, – отвечает. – Тонир называется.

«Рехнулся Толян! – подумал я про себя. – Посадят его за детоубийство. И меня с ним… за сообщество!»

— Ты ещё здесь?! – прикрикнул на меня Толян. А сам уже во всю лопатой орудует.

И всё сам – никому не доверился, ни у кого помощи не попросил. Сам яму глубокую, почитай, по плечи, вырыл, сам стены её чистой, отборной глиной промазал, пару дней времени дал надёжно просохнуть. На дне костёр запалил, яму протопил, закалил. Снова, где неровно, глиной покрыл, рукой пригладил, – так, чтоб ни морщиночки не было, опять протопил да закалил. Пока работал, всё про себя заклинал да приговаривал: «Потерпи, малец, чуток! Поживи ещё!»

Промажет, просушит, обожжёт. Ещё чего-то подправит, опять обожжёт. На совесть работал!

— Ты чего, Толян, гробишься? – говорю. – Дом так не кладут, как ты эту яму обхаживаешь!

— Потому, – буркнул, – и живём не по-людски, что даже яму обустроить не можем!

Потом, видать, вспомнил чего-то, разогнулся, пот с лица отёр, на меня глянул:

— Говорю ж тебе, – тонир, очаг здесь будет! У нас исстари вкруг очага дом ставили. Знали: коли есть кому за огнём приглядывать, никакая погань в дом не сунется!

Ну, не знаю, – кажись, дней в пять уложился.

За муку, мною дóбытую, взялся. Просеял её, тесто замесил, колобков налепил.

— Чего это, Толян?

— Хлеб буду печь. Наш, армянский. Лаваш!

Раскатал колобки в широкие тонкие пласты, – такими, умывшись, заместо полотенца хоть лицо обсушивай! Каждый лист расправит, разгладит, с руки на руку перекинет, вверх подбросит. Взлетит пласт, воспарит на миг крылом и снова в толяновы руки даётся. Тоньше становится, чем раньше был, – насквозь светится!

Толян аж крякнул от радости:

— Не забыл, не забыл наше древнее умение! То-то отменный лаваш будет!

А печь-то, тонир тот, уже красным жаром пышет! Прогорел хворост, которым Толян огонь запалил, раскалённые уголья своего часа ждут.

Достал Толян подогнанную под хлебный пласт фанерку, которую густо ватой проложил и в натяг одел полотняным чехлом. И когда только умудрился заготовить, – поди, ночью? На фанерку, будто на упругую ладонь, пласт теста уложил и в печь, в нутро, – туда, где, Толян сказывал, солнце в земле обитает. Припечатанный, пласт влитую к стене тонира приник. Пару минут выждал, пока хлеб выпекался, дозревший пласт крюком подцепил и наружу вытянул. От хлеба сытный дух пошёл!

А Толян, знай, – пласты в тонир закладывает, лаваш принимает, в стопы укладывает. И всё спорно – не налюбуешься!

— Получилось! – просиял Толян. – Славный лаваш! Подлинно наш, армянский!

К листу лаваша в разведённых руках склонился, бережно поднёс его к губам и поцеловал.

Глядя на то, я вмиг припомнил, к чему сызмальства приучен: и у нас на Руси нельзя было хлеб резать, – нельзя его ножом сквернить! И знаешь, чего ещё подумал: народ-хлебопашец сразу видать! У того народа, который за хлеб жизнь кладёт, он завсегда в чести.

— Лаваш, хлеб наш родимый! Теперь не подведи! Выручай невинную жизнь! – услышал я, как прошептал Толян и, приметив меня, уже вслух заговорил:

— Успел, управился! Зови Егоровну!

Принял от Нюрки голосящего дитёнка, обмыл его влажной губкой, пушистой фланелькой обтёр. Тёплый ещё лист испечённого хлеба постелил на стол и запеленал в лаваш кожу да кости, – всё, что от мальца теперь оставалось.

Едва спеленал, – угомонился малец, перестал надрываться и пуп криком рвать.

— Чего это он? – тут же насторожилась Егоровна.

— Кажись, затих, – подала голос Верка. – Ишь, как сделалось!..

— Как?!

— Тишину слыхать стало, вот как!

Остался Толян один за мальцом приглядывать. Глаз не сомкнул, за ночь несколько раз хлебную пелёнку менял.

Поутру отправил Верку за Егоровной. Передал Нюрке мальца:

— А ну, глянь!

Егоровна живо кулёк перехватила и, чутко вслушиваясь, качнула, – дышит ли? Распахнула настежь лаваш, руками всплеснула и обомлела: чистое розовое тельце, будто после доброй баньки, на свет божий показалось!

— Спасибо! – утирая слезы, всхлипнула Нюрка.

Малец сладко зевнул и потянулся со сна, причмокнул, – есть запросил. Нюрка тут же припасённую бутылочку с соской ему протянула.

— Погоди-ка! – спохватился Толян.

Вынес банку прозрачного мёда:

— Ешь на здоровье! Глядишь, молоко и воротится!

— Спасибо! – снова едва слышно только и могла прошептать Нюрка.

— Да не меня, – заулыбался Толян, тоже за мальца довольный, – тонир благодари! Хлеб наш армянский, священный, – лаваш благодари!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: